... На остров Святого Лазаря я не собиралась. Мне почему-то казалось, что поездка туда из Венеции требует каких-то нечеловеческих усилий, а у меня всего три дня, и я вымотана до предела, и совершенно неохота ничего организовывать и продумывать многоходовые комбинации. Хотелось только ходить, теряться, молчать и наблюдать. И вообще, я не фанат поисков армянских мест в других странах.

В музей Пегги Гугенхейм я, наоборот, собиралсь.  Однако было вторник, и в домике мадам Гугенхайм был выходной. "Какое к чертям современное искусство в Венеции?", сказала я себе и пошла теряться дальше, не выпуская при этом из виду указателей на Сан-Марко. Подходя к Сан-Марко, собралась было запрыгнуть на вапоретто и поехать в гостиницу подремать - хотя бы и с этой остановки, Сан-Заккария. А что это за об'явление? На остановке Сан-Заккария большими буквами было написано: Вапоретто на Сан-Лаззаро на этой неделе отходит только отсюда, только во вторник и только в 14.30.  Надо ли вам говорить, что на часах было десять минут третьего этого самого вторника?

Так Бог меня послал поклониться и не филонить. И правильно сделал.
... И ты смотришь на этот Сан-Марко и просто немеешь. Потому что осознаешь, что вот этот узор на стенах - это каким-то немыслимым способом подогнанные к друг дружке прожилки мраморных плит. Сколько ж надо было перелопатить мрамора, чтоб найти почти одинаковые прожилки? Что вообще стоит за всей этой немыслимой рукотворной роскошью? Вера в Бога? Что вело руки, выстраивающие эту мозаику на полу? Что побуждало тратить на все это деньги? И где был Бог?

Он потрясающе красив, Сан-Марко. Наверно просто потому, что в мастерах-строителях точно была искра Божья. Про заказчиков, правда, ничего не могу сказать.

Это удивительный город. Не ищи к нему карты. Она не поможет. Все равно на ней не найти тот крохотный закоулок, упирающийся в канал, где ты внезапно очутилась - карты не бывают настолько подробными. Так что иди себе. Ищи что-нибудь. Что-нибудь неясное. И может вдруг ты окажешься на практически морском просторе, на залитой солнцем набережной, купишь мороженого амарето и почувствуешь себя не в средневековом лабиринте, а в беззаботном пляжном городке, по которому ходят люди в белых штанах. И вот ты идешь, подставляя лицо солнцу, облизывая свое мороженое, и какие-то старички показывают на тебя пальцем и посмеиваются, а потом взгляд упирается в мраморную табличку." Набережная неисцелимых, которую воспел великий русский поэт Иосиф Бродский", читаешь ты русские буквы и понимаешь, что не будет тебе покоя, пока не найдешь, не вчитаешься. Мчишься в гостиницу, скачиваешь на телефон... И понимаешь, что такой Венеции тебе, туристу на два дня, не видать, как своих ушей. Только и остается, что благодарить Бога еще за одну искру - за то, что кто-то умел так выстраивать слова и образы, открывая свою Венецию тебе, перепрыгивающей через каналы, втискивающей в куцый отпуск офисного планктона все что возможно увидеть, потрогать, почувствовать...

Этот сумасшедший город не приемлет транспорта. Там нет машин. Там надо ходить пешком, с удивлением открывая для себя жилые районы, где туристов мало, и местный народ перекусывает в остериях, покупает морковку у зеленщика, развешивает на веревках белье. Надо ходить пешком, пока одни туристы разоряются на гондолы, а другие фотографируют их с мостов. И из-за того, что там все ходят пешком, на одной из маленьких площадей там можно встретить, скажем, актрису Джуди Денч. Но знаете что? После того, как ты встречаешь в этом городе самого настоящего Тициана, Джуди Денч почему-то не так впечатляет.

Утрo

Apr. 11th, 2011 11:53 pm
Утром в этом городе пели. Громко и в голос.  И вовсе не эти самые гондольеры, о которых так много говорили большевики. Поющие гондольеры мне не встретились. Мне встретился дорожный рабочий, распевающий "Вернись в Сорренто", и грузчик, горланящий Killing me Softly.  Нет, конечно, там еще громко звонили колокола, и дребезжали колесиками туристы, но мне больше всего понравилось пенье. Итальянцы, что с них взять.

Утром в том городе туристы вышли искать Сан Марко. Так всегда начинается утро в этом городе - в самых разных его районах. Ну во всяком случае, для тех туристов, кто не грохочет по узеньким улочкам колесиками чемодана в обратном направлении, следуя указателям Ферровия и Рома Пиаццале. Все нормальные туристы кидаются искать Собор Святого Марка. Карта для этого совершенно не нужна, надо просто смотреть на стены - вон стрелка и воон стрелка...  И как маленький ручеек, ты вливаешься то в одну струю, то в другую. То французских школьников пересчитывают две седые классные дамы. То американская мама обещает сыну мороженое, если не будет ныть. То русские туристы не довольны тем, что идут уже полчаса, а Сан Марко все нет и нет. Я не очень поняла, о чем галдели итальянские школьники, но судя по частоте повторения слова Сан Марко - примерно о том же.

И вдруг.... Бля, вот он, - сказали русские туристы. Алилуя, Сан Марко, - завопили итальянские школьники. Перед вами базилика святого Марка, - об'яснили французские классные дамы. Теперь мы купим мороженого, - заорал американский школьник.

Продолжение следует:) Я приехала, если кто еще не в курсе:)

Он сел в поезд в Жироне, этот маленький китайский юноша. Поезд тронулся, в кармане его куртки замысловатыми китайскими нотками запел телефон. Скуластое лицо осветилось мгновенной радостью, и громкие счастливые китайские слова заполнили весь вагон.

После разговора он достал из кармана три монетки, подбросил их раз, два, три, четыре... Орлы с решками были безжалостны, китаец становился все мрачнее и мрачнее, пока и следа не осталось от светлой радости недавнего разговора. 

Спрятал монетки, уткнулся в окно, в котором проплывали апельсиновые сады и невысокие выжженные холмы Каталонии. 

Четверо огромных дядек в шортах и в майках с датским флагом сидели друг против друга в вагоне метро и нордически-сурово молчали.

Потом в вагон вошли вошла такая же огромная норидческая пара, обещавшая в скором времени превратиться в трио. 

 - А вы из Дании! - сказал новоприбывший по-английски. - А мы ваши соседи, финны.

Большие нордические люди оживились и завязали непринужденную беседу. 

И самый старый датчанин рассказал, что они - группа тюремных врачей, которые приехали сюда на реабилитационную программу - совместную для заключенных и сотрудников тюрем. А финн сказал, ух ты, а я долго сидел в тюрьме. А датчанин сказал, да ты знаешь, мы в принципе тоже там сидим, просто у нас есть ключ, чтоб выйти наружу.

Северяне хором посмеялись и начали обсуждать различные реабилитационные программы для заключенных и персонала пенитенциарных заведений. Беременная финская девушка принимала в дискуссии активнейшее участие. Потому что они с бойфрендом вместе проходили реабилитацию, когда она его ждала из тюрьмы.

В конце северяне обменялись номерами телефонов и решили продолжить обсуждение реабилитационных программ на барселонском пляже.

Ну не о погоде же им говорить, этим большим нордическим людям в сорокоградусную каталонскую жару?

...И, конечно, балконы. Балконы, балконы, балконы, на балконах – кадки с пальмами, на балконах – зеленые брезентовые навесы от солнца, ставни-жалюзи, стулья и столы. Я хочу там жить, в модернистской квартире с наверняка высокими потолками, с балконом, висящим над булочной, откуда поднимается запах свежей выпечки… Или может, над парком Миро, где пальмы и желтый песок и выгуливают собак, и эта разноцветная дура с птицей возвышается над всеми пальмами. Тут буквально за углом – студия йоги, и какая-то Мария дает уроки фортепьяно. Странно осознавать, что я вполне могла бы на них пойти, если б жила в Барселоне, если б Барселона выветрила впитавшуюся с детства ненависть к урокам музыки, запаху класса на втором этаже Дома Учителя, если б Барселона стерла эту идиотскую фразу, которую произносила учительница сольфеджио в конце каждого урока “есть вопросОВ?”. Ты еще собаку заведи, едко говорит внутренний голос, напоминая, что нельзя путать туризм с иммиграцией.
Read more... )
Эти дома на реке Оньяр лепятся друг к дружке разноцветными фасадами, и белье висит на блаконах - с ума сойти, там люди живут. Улочки старого города, на которых не разойтись, ступеньки-ступеньки между домами, старые готические своды, арки, ажурные решетки на окнах, кованые петли на воротах и табличка с надписью Эренесто Хернандес, Медико Интерно. Дорогущие мотоциклы - в Старом городе Жироны живут только очень богатые люди. Кафе называется Виа Августа, и вовсе не в мою честь, просто старая римская дорога тут проходила.

- Ту кофис плиз, - сказал женский голос с неистребимым русским акцентом.
- Потрясающий собор, просто потрясающий, зажурчала она.
- Да ладно. Вот я в Черногории был, там в тыщу раз круче.
- Правда круче?? - как-то делано восхитилась она. - А что ты все время с телефоном?
- Да Юля спрашивает где я...
- Не отвечай ей! - металлическим голосом раздраженно сказала она. - А то завтра твоя Юля будет здесь! Или скажи что ты в окрестностях в Барселоны. Купишь ей потом шмотку какую-нибудь... (почти с отвращением) Гуччи какую-нибудь... Не отвечай ей, говорю!

А когда ходишь по узеньким улочкам, по названиям угадываешь, кто здесь раньше жил. Тут наверно кузнецы, а тут - ювелиры. На крепостной стене растут кипарисы, и под балконы просятся доны с мадригалами и серенадами - я здесь, Инезилья, я здесь под окном.  А за ажурными решетками букинистические магазины, и в одном - очень колоритный букинист, с зачесанными назад длинными волосами, бородкой и пенсне. "Можно вас сфотографировать?" - спросила я. Магазин - да, но не меня, ни в коем случае - отчаянно зажестикулировал он. Букинист достал с полки огромный роскошный альбом Жироны, и показал мне на развороте себя в магазине. Вот он я, видите? Потом притащил кучу почтовых открыток с собой в разных позах. Подумаешь, модель чертова, подумала я, и просто ушла. Тоже мне, живой символ Жироны, который позирует только для профессиональных изданий.

А когда я ушла из Старого города и бежала на станцию вприпрыжку махая сумку с нотами, меня окликнул афроиспанец с велосипедом. Давай поболтаем, сказал он. Уезжаю, сказала я. Тогда я тебя провожу до станции. Он катил свой велик рядом, сказал, что его зовут Жозеф, и он учитель танцев, сальсы и румбы, он ездит много по Европе, но всегда возращается в Жирону, ему здесь хорошо. Он сказал - напиши мне имейл, и конечно первая часть его адреса была "сачмо-что-то-там", а остальное я забыла, и никогда не напишу ему никакого имейла, просто иногда буду вспоминать Жозефа-Сачмо, когда услышу Армстронга или увижу фотки Жироны. Моим символом Жироны будет не самовлюбленный букинист, а чернокожий учитель танцев, проводивший меня на вокзал. И может еще та французская девчушка с утерянными молочными зубами, которая корчила рожи в кафе Виа Августа, пока русский мужчина разбирался со своими женщинами. 

Отоспавшись после прилета, еще ничего не увидев, кроме своей гостиницы на самом краю района под названием Эшампле, едешь на Рамблу, в несусветную по барселонским меркам рань, в 9 утра, вылезаешь из подземки на станции метро Пласа Каталунья, не знаешь чего ждать и как-то скептически настроена, потому что уж слишком много было дома закатившихся глаз - ах, барселона, уж слишком громикими были стоны- ах барселона. И гложет какой-то бесформенный червячок - а вдруг разочаруешься, а вдруг сейчас вся эта воспетая Фрединым голосом Барселона окажется не очень опрятным провинциальным городком, вылезаешь вся в предвкушениях, ожиданиях, опасениях из прямо скажем душноватого метро, и первое что ты слышишь - это гомон птиц. В клетках. Потому что в этой части Рамблы - птичий рынок.И ты идешь, по самой рамблиной серединке, и еще слишком рано для туристической толпы, только вновь прибывшие громыхают колесиками на чемоданах и птицы орут, и продавцы птиц свистят, а платаны роняют пожухшую от августовской жары листву. Идешь себе и вертишь головой, разглядывая балконы, карнизы, росписи, фонари, аптеки, и вот птицы уже сменились цветочными палатками, где торговцы вот только что привезли охапки роз, горшки кактусов, и все это выстраивается в ряды, и толстая женщина с одутловатым лицом и давно некрашеными волосами о чем-то пересмеивается с чернокожим парнем и почему-то  мажет лицо синей краской. А ты бежишь, бежишь вниз по Рамбле, такой неожиданно уютной и никакой не величественной, по веселой старой и молодой Рамбле, где явно всегда что-нибудь происходит, добегаешь до самого ее конца, с огромной колонной с Колумбом и львами - как на Трафальгаре, подсказывает услужливая память. А дальше пахнет морем. И в бухточке у деревянной морской Рамблы буйки в виде мальчишек, подставивших лицо солнцу. И пальмы вдоль берега. Морем пахнет. Морем. 

Уже через час на Рамбле будет муравейник, кафешки будут переполнены, через каждый шаг будут не только палатки с сувенирами, цветами и птицами, но  "живые статуи", весь смысл которых не в их неподвижности, а в готически-страшных образах. И в готической королеве ночи в тяжелом золотом кринолине ты вдруг неожиданно узнаешь ту самую тетку с одутловатым лицом и плохокрашенными волосами, только она не смеется, она сурова и неподвижна. А негр изображает отрезаннную голову, лежащую на покрытом окровавленной скатертью столе, разговаривающую с почтеннейшей публикой, а из сидящего рядом обезглавленного тулова в костюме фонтаном хлещет кровь. И таких образов - бесчетное количество, по всей длине Рамблы, среди кафешек и тапас-баров, и через некоторое время на них просто перестаешь смотреть, тем более, что ужасно хочется есть, и говорят, эти закуски-тапас - гениальный формат еды. И да, мне пожалуйста омлет со шпинатом и мидии с уксусом. А хлеб с томатами они приносят даже без твоей просьбы. 

Снега было ровно столько, чтоб хрустеть под ногами. И из пузатого Кечариса доносились звуки службы, а потом вдруг все умолкло, и молодой дьячок выскочил и, подбирая разлетающиеся полы рясы, побежал по заледенелым базальтовым плитам. Что-то случилось с электроорганом, и дьячок влетал и вылетал из церкви с удлинителями, отвертками и прочими мирскими делами. А потом в церковь вошла девица в белоснежном пальто и с непокрытой головой, небрежно кивнула служкам, небрежно перекрестилась, как бы кивнув и Богу тоже, и цокая каблуками, села за электроорган, раскрыла ноты и стала ждать, пока дьяк разберется с электрикой.

А песок для свечек был залит водой, и воск капал в воду и застывал в затейливых формах мгновенно, и холодный воздух пах ладаном.

Цахкадзор застроили и запакостили ереванским гламуром, и единственным светлым местом там остается Кечарис. Маленький курортный городок потерялся в пестроте и безвкусице, и символом Цахкадзора 2008 для меня останется вывеска в готическом стиле, на которой по-армянски написано "суши-бар". Готические армянские суши в провинциальном курортном городке, где на некоторых домах еще попадаются молоканские резные наличники.
Мальчик развалился на стуле, вытянув ноги в белых кросовках.
Мужчина сидел, подавшись вперед, нервно теребя чашку.

- Да ладно, Саакашвили - классный чувак.
Мужчина распалялся, что-то возражал, скомканно, сбивчиво, всплескивая руками, закуривая:
- Чем, чем классный чувак? Объясни мне!
- Классный чувак и все тут, - упорно гнул мальчик.

Разговор не клеился. Мужчина все больше и больше нервничал и перевел беседу туда, где его позиции казались сильнее:
- Ты лучше подумай, куда ты будешь поступать! Подумай! Тебе почему-то кажется, что все в жизни очень легко!
- Да я давно уже решил!
- Ты туда не сможешь поступить!
- Почему? Почему ты так уверен, что я на это не способен? Может, хватит уже?

Они то повышали голос, то понижали, поочередно откидываясь на спинку, с вызовом глядя на собеседника в секунду маленькой тактической победы. Голоса становились все громче, все запальчивее, когда мальчик прокричал:
- Да какая тебе разница, ты вообще с нами не живешь!

Мужчина замолк, сгорбился и попросил счет.

Львов

Aug. 27th, 2008 12:32 pm

Полусонные, мы вывалились из поезда Киев-Львов в полседьмого утра. В забронированный заранее "Жорж" нас до половины десятого селить отказались и пришлось шататься по львовским улицам. А Львов еще только просыпался, и с неприкаянными нами брусчатку старых улиц делили только дворники, голуби и кошки. Из распахнутого окна с отдернутой старенькой тюлевой занавеской доносился стариковский кашель - наверное, после бессонной стариковской ночи, и в душе нарастало ощущение особенного города.
Read more... )

- Да вы хоть знаете, ЧТО вы фотографируете? - вдруг накричал на нас проходящий мимо мужчина, шатаясь и разя перегаром.  - Это же Армянский собор! Он тут с 14 века стоит! и улица эта называется не как-нибудь, а Армянской.

Мужчина не слышал наши робкие "да знаем, знаем" и продолжал пьяно кричать:

- А рядом вот видите, кафе "Киликия"? Это же просто абсурд! В Киликии, чтоб вы знали, турки устроили геноцид армян, а они рядом с собором кафе так назвали! Это ж все равно как рядом с синагогой открыть ресторан Освенцим!

И опять наши робкие протесты потонули в перегаре.

- Пойдемте, я покажу вам настоящий Львов, - кричал мужчина.
Read more... )

... Протаскались с [livejournal.com profile] shupaka по Авлабару и его закоулочкам, неожиданно уяснив, что [livejournal.com profile] vika  - это та самая подруга [livejournal.com profile] ahtamar, которая должна была приехать в Ереван и позвонить мне. Вика мне в Ереване не позвонила, и в наказание долго слушала наши с шупакой воспоминания. Теперь будет звонить, со страху. Потом долго сидели в кафе "Кала", где играла "джаз-банда", под столами ходили три кошки - черная, белая и пестрая, а на столах в разноцветных подсвечниках дрожали свечи.

... Никогда не селитесь в гостиницах в районе Вере. Дерут за номер безбожные деньги. Если сингл в простенькой Дзвели Убани, почти впритык к площади Свободы, стоит 35 долларов за ночь, то абсолютно за такой же комфорт в Колхи на Шанидзе содрали 76 баксов. При этом утром перед отъездом были перебои с горячей водой, и я стояла с гибким душем в руках почти как инженер Щукин, только кричать "Дворник" было не кому. Аболютный абсурд. Если б  [livejournal.com profile] sophit была онлайн, она бы обязательно сказала, что в Старом городе за 80 долларов можно снять сингл аж в Мтиеби, а Мтиеби - это сказка, а не гостиница (я даже думаю, что Мтиеби должна сделать Софит своим ереванским предтсавителем).

...Когда мы приехали, под проливным дождем, в Дублин на Перовской, там не было света. Потом дали. Потом снова вырубили. И так раза три. Но при этом в Дублине дядечки играли всякую латину из восьмидесятых, а ля воларе-кантаре, и мы с [livejournal.com profile] mkdotam даже поплясали. Гвоздем же вечера стал экспат американского типа - пузатый дядечка лет 60, с рыже-седой бородой. Потому что он отогнал латиниста от микрофона и "вдарил року в этой дыре": фантастически спел несколько классических хитов типа Smoke on the Water.

... Рядом с домом [livejournal.com profile] merienn есть круглый скверик, а в скверике есть фонтан-памятник маленькому принцу. Он сидит на планете и поливает розу, а рядом сидит лис. Красиво очень.

А под катом можно посмотреть на меня сегодняшнюю в новых брюках.

Read more... )

Этот город заставляет меня смотреть на вещи по-другому, в неожиданном ракурсе, как бы поворачивая привычные явления другим боком. Оказыватеся, и так тоже бывает.

... Бывает, что маленький хрупкий стамбульский армянин - гей. И журналист газеты "Агос". И с гордостью рассказывает, как придя в газету после убийства Динка, он пытается усилить ее "армянскость" - проталкивает использование фразы "Нагорно-Карабахская Республика" и публикует интервью с Киро Манояном. А еще, немного жеманно размахивая руками в очень красивых серебряных браслетах, говорит о Ереване:

- Я приехал в Ереван впервые в прошлом году. Мы расстались с моим парнем, он уехал к себе в Данию. И я никак не мог оставаться один в этой квартире и решил тоже уехать. В Армению. Я так полюбил Ереван. Я хочу переехать туда навсегда. Я снимал квартиру на Туманяна, и частенько по утрам пил кофе в кафе у Лебединого озера. Ереван такой маленький, такой уютный... А здесь, в Стамбуле, мне ежедневно приходится переплывать Босфор, чтоб добраться до работы... В Ереване мне действительно стало легче пережить разрыв.

И сначала мне показалась его поездка в Ереван просто позой - "ах так, ты уехал на родину в Данию, и я уеду на 'родину', в Армению", а потом подумала: а почему бы и нет? Может, Ереван действительно помогает зализать раны, просто я этого уже не замечаю? Может, надо предложить новый слоган Армянскому агентству развития туризма - The city where the broken hearts heal?

Просто было очень неожиданно представить себе стамбульского гея, который приезжает в Ереван зализывать раны после разрыва с другом.

... Бывает, что тебе предлагают: а хочешь настоящий стамбулький аттракцион? Гадание на кофейной гуще? Хочу, сказала я.
Read more... )
В оставшийся полусвободный день я решила отправиться в район, до этого виденый лишь мельком, из автобуса – Бешикташ. Этот район начинается с дворца Долмабахче и вытянут по берегу Босфора. Если Султанахмет – это старый восточный город, Бейоглу – мультикультурный шумный современный центр, то Бешикташ – это район Османской империи. Это дворцы и колонны в османском ампире, абсолютно непохожем на все другие ампиры, которые я до сих пор видела, включая сталинский. Здесь огромные колонны разукрашены мелкими восточными орнаментами, и да, это красиво. Для тех, кому нужно оправдание для применения слова «красиво» к турецко-османским штучкам – архитекторы османской поры в основном были, конечно же, армянами.

Read more... )
…24-летняя тоненькая, подвижная Джерен – девчонка. Это первое слово, которое приходит на ум, когда ее видишь. Второе слово - Пеппи Длинныйчулок. Она год проучилась в Оксфорде, и одевается с типичным оксфордским неброским шиком: коричневый и зеленый цвета, твид и вельвет, непременный шарф. Джерен - человек абсолютно мультикультурный и свободный, честно признается, что нельзя сказать, что в Турции искажают историю страны, ее просто игнорируют. Из всей турецкой истории в школе изучают лишь пару дат, после чего перескакивают к Ататюрку и начинают изучать современную Турцию. И хотя Джерен не договаривает, я распознаю ее намек: ну конечно же, в этой истории наверняка есть куча такой мерзости, которую Турции выгодно скрывать.
 
Джерен курит самокрутки. Я впервые вижу Пеппи Длинныйчулок, которая курит самокрутки. «Это что, какая-то турецкая традиция, курить самокрутки вместо сигарет?» - спрашиваю я. «Да что ты! Это я в Англии пристрастилась, потому что там такие дорогущие сигареты», - взмахивает длинными руками турчанка Длинныйчулок. Она ловко сворачивает свои «цигарки» и даже не пользуется мундштуком. «Ну разве что, я хотела бы купить специальную держалку, потому что от табака желтеют пальцы», - говорит она.
 
…В самом центре Стамбула, на главной развлекательно-магазинной пешеходной улице Истыклал есть кафе “Нарекаци” – на втором этаже, над кебабной. На двери кафе под названием “Нарекаци” есть и уточнение “Дер-Зор Сити”.
 
Кафе Нарекаци/Дер-Зор Сити принадлежит художнику-карикатуристу Саркису Пачаджи и является одним из самых невероятных мест в мире. Честно-честно. Потому что это не только кафе, а еще и арт-галлерея. И называется оно в честь Нарекаци и в память о жертвах нашей большой беды. И если вы думаете, что карикатурист Пачаджи чтит память своих вырезанных соплеменников свечами, крестами, колокольнями и сиквелом Книги скорбных песнопений, вы жестоко ошибаетесь. Потому что Саркис Пачаджи заставил свою кафешку объектами поп-арта и различными невероятными приколами. Картонной фигурой Билла Клинтона, украшеной бусами из сосисок. Голыми манекенами в шляпах и с флажками ООН. Кроме стульев, в кафе “Нарекаци” можно сидеть на унитазах, световое табло над которыми вас предостерегает: на унитазах можно только сидеть, ничего больше! Вечерами в кафе бывает куча молодежи, хотя Саркис Пачаджи алкоголь не продает – рядом есть мечеть, и лицензии на продажу алкоголя в прилегающих к мечети кафешках не выдают. Зато в Нарекаци можно выпить горячего шоколада “Николь Кидман” и выбрать что-нибудь из двух категорий газировок – “эротик” и “намусул”. Еще в кафе можно купить комиксы Пачаджи – к сожалению, на турецком, вздрогнуть от неожиданного включения  “Мистера Икса” (не Кальмана, а армянского, ну помните, этот блеющий мужик в маске) и от осознания, что в самом центре Стамбула играет армянская попса (что-то про “Ко ачкерууууум...”), и вдоволь порефлексировать про армян, про турок, про геноциды вообще и наш в частности, посмотреть в глаза собственным комплексам и проанализировать комплексы среднего турка. А еще подумать в очередной раз, каково это – быть стамбульским армянином. Пережить резню и остаться в Турции. И продолжать здесь жить, поколение за поколением.
 
В общем-то, самое главное занятие армянина, приезжающего в Стамбул – это самокопание. Ежесекундное наблюдение за собой, за своими мыслями, чувствами и поведением. За тем, как оказавшись одна в туркоязычной толпе, я напряженно прижимаю к себе сумку и скукоживаюсь в нервный комок: несмотря на всю космополитичность, либеральность, свободомыслие и хипповские идеалы, мое подсознание все равно приравнивает турецкую речь к опасности. Хотя в Турции я уже в третий раз.
 
Продолжение следует. Фотки кафе “Нарекаци” тоже будут. 

 
Эти жесты – они и похожи на мои, и не похожи. Эти женщины другого города, у них тоже изрезанная интонация и преувеличенная манерность – как у меня, но и не как у меня. Эти девчонки, стайками тусующиеся в кривых улочках и слушающие Р'н'Б фигню, манерно целующиеся на прощание, эти возгласы «вуйме, Тамуна» так похожи и так не похожи на «вай, ахчи, Кисон!».

И даже совсем маленькая первоклашка тоже умеет по-взрослому всплескивать руками “вуйме!”, маленькая девочка в футболке с надписью “Revolution Girl” – революционные девочки 21 века выбирают розовые футболки со стразами, а не красные косынки и кожаные куртки.
Read more... )

Уехать в Лори.

Протрястись 8 виражей вверх, в поднебесье. Пить горячий кофе на ступеньке у домика, глядя то начинающий ржаветь лес, то на собственное отражение в кружке - на фоне синего неба. Сидеть на семинаре в яблоневом саду, упершись взглядом туда, на вершины гор. Отлавливать свои разбегающиеся в разные стороны мысли и заставлять себя слушать умные речи - про ЛТП и дашнаков, про Динка и сопредседателей. Прижиматься руками к чудотворным столбам у Одзунской церкви - горячим от солнца, шершавым от времени - отогнав все проблемы-неприятности, сосредоточившись, загадав самое главное желание, самое заветное, самое выстраданное. Глотать терпкое вино вечерами, заедая ноздреватым молодым сыром. Замерзать ночами и обгорать под солнцем днем. Представлять Саят-Нову послушником и ризничим в Ахпате и Санаине. Любить поросшие лишаями и травой купола. Гладить колонны и орнаменты. Придерживать всю дорогу ведро малины - душистой, настоящей, и слушать Something ("неоригинально", усмехнулся шеф, когда я дала ему наушник, "совершенно неоригинально", согласилась я). Представлять себе обезумевшую Ануш, сигающую со скалы в Дебед. 

Вернуться. В пыль, шум и цивилизацию. С обгоревшим носом, рюкзаком и ведром малины.


В Гюмри, в новенькой церкви Сурб Акоп на стене висит объявление -

Խնդրվում է ներկված շրթունքներով պատերը չհամբուրել

(Просьба не целовать стены накрашенными губами)
Page generated Sep. 22nd, 2017 06:17 am
Powered by Dreamwidth Studios