У нее было круглое лицо и брови дугой. И косичка. Еще она была высокая и плечистая. И очень добрая и милая. Такая добрая и милая, что ученики ее звали Анушик Грачиковна, а не как положено - Ануш Грачьевна. Уменьшительная ласкательность просилась на язык сама собой - Анушик все любили. Добрая, веселая, смешливая, невредная, молодая и в варенке - в восьмидесятые этого было достаточно.

Анушик стала преподавать у нас историю, когда я была в шестом классе и только-только сделала свое маленькое открытие: оказывается, некоторые предметы и некоторых учителей интересно слушать. Это в первую очередь касалось математики, но круглолицая Анушик в варенке влезла в душу со своей историей довольно бесцеремонно - она постоянно задавала вопросы на соображалку, и соображать оказалось довольно весело. Так я стала слушать и историю тоже . С Анушик вообще было весело: с ней можно было болтать на переменах, Анушик замечала, кто в кого влюблен в классе и с удовольствием об этом судачила. Анушик была наша.

И весь класс считал, что нам крупно повезло, потому что второй историчкой в школе была Смерть.  И никто никогда не называл ее по имени. Эта была женщина сильно в возрасте с вечно поджатыми губами, с прической под герцога де Маликорна из "Города мастеров". Она никогда не улыбалась, никогда не повышала голос, и, по слухам, свирепствовала люто. И по такому "несерьезному" предмету, как история, всегда было меньше всех пятерок и больше всего двоек. Она всегда держала спину так прямо, что казалось позвоночник у нее сделан из цельного куска несгибаемой арматуры. И когда я читала романы про суровых надзирательниц из дореволюционных гимназий, я их всех представляла похожими на Смерть - несгибаемыми, с каменными лицами, в немарких костюмах и с отложным белым воротничком.
Read more... )

В один из праздников Эребуни-Ереван по улице Абовяна был карнавал. Самый настоящий карнавал. Накануне, в субботу, на бульваре Главного проспекта был праздник цветов, и все фонтаны по дороге от моего дома до школы были устланы цветами, и всякие кактусоводы выставляли свои мичуринские достижения, и бульвар был похож на большую оранжерею. А на другой день все с нетерпением ждали карнавала, и мы пошли к папе на работу, потому что окна Армэнерго выходят именно туда, на Абовяна, и до того как зайти к нему, зашли в новооткрышийся универмаг в подземке у Еритасардакан, и там было с ума сойти как красиво, потому что все в мраморе и красные диваны и красные кресла.

А карнавал был смешной, и все были наряжены в каких-то мушкетеров и Кадж Назаров, но больше всего на свете мне хотелось сбежать в ту комнату, где стоял аквариум папиного коллеги дяди Гагика, потому что рыбки были интереснее.

Кто-нибудь помнит этот карнавал? Или это был сон?

А от Джексона я фанатела лет в 11-12, да. И по-моему, Billy Jean  - это очень хорошая песня.

Как-то так получилось. Люди из 1991/92/93/94 моей жизни - это совсем другие люди. Вне зависимости от частоты встреч. Где-то там в подкорке навсегда осталась память о по-братски разделенных сухариках - подусшенных на печке-буржуйке кусочках хлеба, часто единственнном угощении к чаю. Где-то в подкорке осталась память об обмороженных руках - оказывается, они до сих пор зимой дают о себе знать, распухают и краснеют. Где-то в подкорке остались битлз-найт на полу в Араикноце, концерт в ЦК ЛКСМ, который позже стал американским посольством, а сейчас превратился в евангелистскую церковь, Бриз в Молодежке, после которого группа молодых имебцилов решила напрямик вылезти "на Монумент", по склону горы.  И так мало фотографий из того времени. Буквально несколько штук, напечатанных  в ванных комнатах на просроченной фотобумаге, с просроченными реактивами... Пожалуй, единственное с чем тогда не возникало проблем - это темные комнаты. На этих фотографиях я - тощая, черная, невзрачная, из волос торчит нос и скулы, Толстый Дизайнер - такой же тощий как я, но почему-то раза в три красивее меня, и все другие, в общем-то тоже такие - тощие, лохматые, нескладные, плохо одетые. Боже, как плохо мы были одеты. И как это совершенно не имело значения. Никакого значения.

Я цепляю взглядом на улице людей из хлебных очередей того времени, в осовремененном говорке моих друзей я цепляю ухом словечки из тех времен, я смотрю на солидных дяденек в хороших машинах и вспоминаю впечатления из тех времен - этот был красив, а у того были колючие глаза.

Кажется, это уже на всю жизнь.

В красивом магазине 21 века я вчера купила ярко-красное пальто а ля Одри Хепберн, и когда крутилась перед зеркалом, папа сделал полукомплимент, полузамечание - да, на такой швабре как ты это пальто хорошо смотрится. У меня красное пальто, всякие неприятности и переживания.

Но почему-то все это кажется менее реальным, чем сухарики, подсушенные на печке-буржуйке, запах керосина, тьма пришедшая со какого-то там моря и накрывшая Ереван на пяток лет, обмороженные руки моих друзей и постоянное ожидание праздника. Ожидание того, что я вырасту и все будет чики-пики.

Во всяком случае в одном я не ошибалась. Я действительно выросла.
Одним из чудес бабушкиного дома в те прекрасные времена, когда деревья были большими, знамена были все как один красными и два раза в год население города дружной толпой шагало по проспекту Ленина к одноименной площади, были сладкие кристаллики под названием "набад". Набад почему-то всегда связывался у меня в голове со словом "бухенвальдский" и представлял собою необычный сахар - прозрачный как хрусталь. Бабушка или дед кололи его специальными щипцами для сахара, и, если соблюдать правило "много нельзя, а то зубы испортишь" и "только после обеда", всегда можно было выпросить кусочек.  Набад был красивый, как алмазы из сказки, и вызывал трепетный восторг - не столько потому что был сладким, ведь конфет в детстве было всегда предостаточно, сколько потому что был так алмазно-хрустален.

И конечно, потом все изменилось, от цвета знамен до массовых городских развлечений, и я почти забыла про сладкие осколки с малопонятным названием набад - вспомнив о нем относительно недавно, когда в некоторых ереванских чайных стали подавать мелкие-малкие кристаллики тростникового сахара к чаю. Я  сразу их узнала - это был почти такой же набад, как тот, что хранился в вожделенной синей сахарнице тогда, в другой жизни, когда дед, дожидаясь завтрака перед работой, раскладывал в столовой пасьянс, когда бабушка выписывала журнал "Здоровье", когда  радио на стене говорило "Етерум э Ереван@", а жену дедушкиного водителя звали Айастан тетя, и это было странно и непонятно, ведь я точно знала, Айастан - это наша республика, как могут тетю так звать?

А я сегодня пришла в такой изменившийся бабушкин дом, где уже 13 лет нет деда, и давно уже нет радио на стене, и бабушка читает не "Здоровье", а газету "Голос Армении". И села за стол, а мой дядя-керы, который в те давние времена носил черные как смоль усы и был красивее самого Боярского, а сейчас уже сам стал дедом, сказал: "Ануль, смотри что у нас есть" и достал... нет, не ту синюю сахарницу, другую, но все равно полную прозрачных белых и желтых стеклышек набада. "Керы! где достал, я тоже хочу!" "У иранцев купил..."

И керы мне отсыпал белого и желтого прозрачного набада, и рассказал, как приходят внуки, и как он им раскалывает огромные кристалы на маленькие осколки. И наверняка приговаривает, что "много нельзя, а то зубы испортишь" и "только после обеда".

В общем, теперь у меня есть иранский набад. Белый и желтый. Я почти счастлива, да.

Кассета была какого-то левого наименования. Даже левее, чем SNC. Но надо было срочно переписать Дорз, и я купила то, что было.

 В те времена кассеты продавали в комиссионках и кооперативных магазинах со звучными названиями в честь любимых отпрысков, типа “Нарек 79”. Кассеты были в целлофане, кассеты жевались магнитофоном, перематывались карандашами (особенно, когда не было света, и надо было беречь аккумуляторы), на них заказывались фотки у Мисакяна (за рупь пиисят кажется?) Кассеты надо было выклянчивать у друзей и записывать. А к записи надо было серьезно готовиться. Надо было купить/найти кассету, надо было иметь двухкассетник (к счастью, он был у меня), и надо было 45 минут следить за процессом, потому что зараза мог сжевать пленку. И ладно если сжевал твою кассету, а не одолженный исходник. А вот если одолженную… За прожев чужой кассеты полагался жестокий остракизм. Хозяин кассеты ходил по городу, искал и находил разные трибуны и громогласно сообщал общественности: она мой Дорз сжевала! Общественность сочувственно качала головой и понимала: кассет этой девочке давать нельзя. У нее маг жует. А это был диагноз почище проказы. И сколько крепких дружеских уз было порушено плохими двухкассетниками! Жевать кассеты безнаказанно позволялось лишь тогда, когда хозяин кассеты в тебя влюблен, но кто ж в тебя влюбится, когда тебе 13?!

“Дорз”, при упоминании которых все в экстазе закатывали глаза, мне тогда не нравились. Музыка звучала мимо, стучала об стены, вылетала из окна, а в голову не залетала. До тех пор пока клавиши не зажурчали, и насмешливый голос не пропел: she lives on love street, lingers long on love street, she has a house and garden…Я даже разобрала слова. И даже вычислила, как может писаться слово lingers, а значит, смогла заглянуть в словарь.

Сейчас моя музыка звучит из малюсенького беленького куска пласстмасы. Ее не надо перематывать. И я слушаю ее на шаффле, и Вэйтс переходит в Гоголь Борделло, а Гоголь Борделло в Дорз, незаметно и нежоиданно меняя воздух вокруг меня. Потому что вдруг зажурчали клавиши и насмешливый голос пропел she lives on love street, lingers long on love street, she has a house and garden… И осенью 2008 я физически ощутила на кончиках пальцев зазубрины кассетных отверстий.

Мне иногда кажется, что вся моя взрослая жизнь – это на самом деле маскарад, игра. А реальное – это лето девяносто первого, где труднее всего сказать другу: слушай, я сжевала твой “Дорз”.

Но почему-то я заигралась во взрослую жизнь и уже не получается остановиться.

Я так боялась этой женщины. Она была очень грузная и "мордастая". Лицо у нее было покрыто белой краской, брови были нарисованы черным карандашом, а вокруг глаз всегда была размазана тушь комками. А волосы у нее были неестественно желтые. Как-то я шла "вприпрыжку махая сумку с нотами" (c) даффко, а она окликнула меня, неожиданно по-русски: "Девочка, ты не видела, там в коопторге зелень была?" Я конечно не видела зелени в коопторге, просто потому что мне было лет 6 или 7 и ни на какие фрукты-овощи в магазинах я, конечно, не смотрела. На лице женщины читалось "вот бестолковая девчонка", но тут откуда-то возник мой папа. Кивнул женщине головой, и почему-то очень быстро повел меня домой.
- Что она тебе говорила?
- Спрашивала была ли в коопторге зелень.
- И все?
- Все. Пап, а кто она?
- Галя. Соседка.
Папа очевидным образом закрыл тему женщины по имени Галя. И было ясно, что с Галей связана какая-то тайна - неприятная. Потом мне показали ее сына. "Он первый хулиган в школе", - сказал мне двоюродный брат, и на некоторое время я была удовлетворена. Неприятная тайна казалось раскрытой: у Гали сын хулиган, потому от нее все стараются держаться подальше.
Read more... )
Шурка, паразит замечательный наш человек, меня опередил. Пока я мирно посапывала, он пришел пьяный со свадьбы и сказал почти все, что хотела сказать я. Про то, что хватит про холод-голод. И давайте вспомним хорошее.

Я, конечно, повторяюсь, но за ночь у меня уже выстроились в голове слова и образы, потому я хочу с вами ими поделиться. 

Самый запомнившийся мне Новый год - 1992. Практически последний "сытый". И наверно, последний "детский". В 1992 мне исполнилось 15, и со второй его половине в жизни пошел раскардаш. 1992 Новый год запомнился живой елкой, которую втащил к нам мой прекрасный крестный. Никогда в жизни не было у меня красивее елки - маленькой, кокетливой. Я спала на диване в столовой, головой к елке и просыпаясь, вдыхала запах хвои и смотрела на свои старые игрушки - с ощущением невероятного счастья. А еще в новогодние праздники выпала куча снега - тогда еще казавшаяся небывалой для Еревана (это потом Бог наслал на нас 4 снежнейшие зимы), и теплой компанией, состоявшей из меня и 3 мальчиков мы носились по улицам и играли в снежки. Причем, двое из мальчиков решили непременно вывалять меня в снегу, а третий стал за меня заступаться. А потом мы пошли в зоомагазин к Юре, где в аквариумах плавали большущие рыбы, и защищавший меня мальчик прочел мне лекцию по аквариумным рыбам (он до сих пор надеется, что мы когда-нибудь заведем аквариум), а усатый Юра слушал, конечно же, "Битлз". 

А к следующей зиме начались трудности-сложности, в стране и лично у меня, и уже в январе 1993 я брела, укутанная в обступившую меня пустоту и одиночество, по заснеженному, замерзшему блокадному городу, и встретила тогдашнего защитника, который вызвался меня проводить. 

И началась совсем другая жизнь, жизнь, где в канун 21 сентября 1993 я впервые выпила столько, что могла только сидеть на полу, уткнувшись защитнику в плечо. Потому что на пять человек мы купили 7 бутылок вина, из которых две бутылки - сладкого, а из закуски был только тот самый иранский "Пикник", уже воспетый прекрасным другом моим Шурой. И магнитофон работал на батарейках и пел My wild love went riding, и в потемках и хмельном тумане я помню холодные губы, прикоснувшиеся к моим. 

И так появились мои лучшие друзья, мои главные друзья. С которыми мы придумывали себе развлечения - а хотя бы просто сидели под керосинкой в квартире по соседству с [profile] markgrigorian и писали поэмы о своих приключениях, скажем, в Анкаване, и собаке, с которой мы там познакомились и нарекли Праздник. И к концу 1993 друзья в лице Защитника и Соседа [profile] markgrigorian привели ко мне парня в тюбетейке. Парень в тюбетейке устроил у нас дома тарарам и блины, чем раз и навсегда стал моим любимым Шурой:) Хотя если честно, мне до сих пор стыдно. У нас висел небольшой кусок бастурмы, подсыхал к праздникам, Шура сказал "о, бастурма! сейчас будем есть", а я не дала. Ну блин. 1993 год. Бастурма - это целое состояние, потраченное родителями на празднование Нового года. Шур, цавт танем, минчев хима сртис дард а.

Период 1993-1998 был самым веселым в моей жизни. Самым шумным, самым пьяным, самым незабываемым. И мой прекрасный крестный, заходя к нам в гости и случайно застав меня дома, вопросительно поднимал брови и ехидно интересовался: "Анка?! Заболела, что ли?! И что, так весь вечер дома и просидишь?!" Получив ответ "да нет, скоро выхожу, ДядьГриш", крестный удовлетворенно посмеивался. 

Это было прекрасное время. Как там у Диккенса - the best of times, the worst of times?:)

Пы.Сы. Ну вы догадались, надеюсь, что за Защитника я потом замуж вышла? Но это уже совсем другая история:)
Это было ленивым летним утром, когда домохозяйки нашей маленькой сонной улочки в центре Еревана, уже накормив свои семейства яичницей с помидорами и выпустив отпрысков играть в футбол на бульваре, шастали друг к другу в бигудях, халатах и с кофемолками. И серебристые пылинки кувыркались в луче предполуденного солнца, и по телевизору показывали то ли Электроника, то ли Тома Сойера, и мой одиннадцатилетний мозг был занят исключительно перспективой похода в кино на какое-нибудь бельмондо – потому что лето и каникулы.
 
И ничто не предвещало беды.  Когда вдруг в распахнутые окна с улицы влетел женский крик.
solaris
Был паскудный холодный и голодный 1993, я заканчивала девятый класс.
“Нужны репетиторы”, - повторяла мама. От забот и безденежья мама исхудала до 44 кило, и резкая морщинка на переносице у нее никогда не разглаживалась. Все боялись, что она заболеет.
Read more... )

В начале каждого месяца ЖЭК выдавал карточки с суточной нормой хлеба – 250 грамм на каждого прописанного. Карточки были напечатаны на тоненькой серой бумаге, а таскать их надо было в кармане каждый день, и потому все изощрялись – наклеивали карточки на кусок картона, заворачивали в целофан, заводили специальный кармашек.

 

 

 

 

 

С учительницей русского языка в школе мне не очень повезло. Мало того, что к русскому языку она имела отношение очень отдаленное, так еще и “вела” наш класс с первого по десятый. Так получилось.

Наш первый в жизни диктант писался по слогам. “Вот о-веч-кО с яг-нен-ком”, выводит учительница первая моя. Я малость офигеваю, потому что уже давно умею читать и знаю, что слова «овечко» не бывает. Но учительница упорно повторяет «о-веч-ко», напирая на последнюю О как на самую ударную из всех ударных гласных. По окончании диктанта обещает собрать тетради завтра, видимо, чтоб родители успели бритвочками зачистить и ластиками подтереть ошибки своих чад.
Read more... )

Тетки

Nov. 27th, 2006 01:36 pm
Теток было три – Вергине, Астхик, Сусанна. На самом деле, их было четыре, но Елена/Егине вышла замуж, продала свою часть старого дома и навлекла на себя семейную анафему – сестры перестали с ней разговаривать за «допуск чужаков в семейный дом». А может, просто позавидовали семейному счастью. Живой тетю Елену я не застала. Она так и осталась в семейной летописи Той, Что Впустила Чужих.

Под катом много букв.
Read more... )
Этот дом мне часто снится. Вернее, это единственный дом, который мне снится. Дом, где я родилась.

Под катом много букв.

Read more... )
Если в Ереване нажать кнопочку restore to default, на месте Самсунга на Амиряна появится фирменный магазин "Арарат", на месте Зигзага на проспекте - кафе Кадж-Назар, напротив - магазин ветеранов... А на Туманяна вместо Шаурмы и Техаса появятся кафе "Сказка" и филателистический магазин. В кафе "Сказка" будут продавать какао и булки с творогом, а в магазине дядя по имени Рудик, похожий на Луи де Фюнеса будет продавать марки из дальних загадочных стран и надписи на них будут такими же загадочными, как например Монгол Шудан.

Марки круче всего было покупать в сериях и блоках, обсуждалась их гашеность-негашеность. А хранить их надо было в специальных альбомах - кляссерах.

Я не знаю, собирают ли марки в независимой Армении, но магазинов, обслуживающих это милое безвредное чудачество, в Ереване больше нет. Кроме одного, Хайнамаканиш, где продают армянские марки в качестве сувенира.

Из 16 прокомментировавших 12 вспомнили оба объекта, многие даже сразу. Особенно удивило, что магазин марок помнила систа. Но главный приз уходит [livejournal.com profile] rubywedge. Я пару дней не могла вспомнить, как звали дядечку, в голове вертелось имя Фелкис, но было очевидно, что это не то.

Всем спасибо, все свободны:) Все 12 обЪявляются принадлежащими к нашей песочнице:) Молодежь, которая не вспомнила - к песочнице ясельной группы.
Под катом - длинно и сентиментально.

Read more... )
Как я впервые в городке Б. побывала, и чем все это в моей жизни кончилось:)

Было это 8 лет назад, в эпоху моих первых (и последних) шагов в журналистике и вторых (и боюсь, что нескончаемых) шагов в переводе. 1998 год.

Вызвал меня шеф - тогда директор одного ереванского информагентства - и говорит:

- В Батуми намечается региональный семинар, поедешь переводить?

Анна Симонян тогда была моложе и глупее. Настолько, что услышав слово "Батуми", ее мыслительных способностей хватило на мысль: "Там же море!". Слова же "семинар" и "переводить", которые сейчас для меня означают слово "синхрон", тогда, летом 1998, никакой адекватной мысли не родили. Вдохновленная цепочкой "Батуми-море-большие корабли-солнце-чайки", я активно закивала. Моря я к этому моменту не видела 10 лет.

Страшное слово "синхрон" всплыло за несколько дней до поездки. Полный ступор. Как синхрон? Я же не умею... Я же никогда его не делала... "У тебя будет напарница"... Мамочки, я еще и перед напарницей оскандалюсь???

Подруга N: "Какой ужас! Только армяне могут брать неопытного человека на синхрон"
Подруга NN: "Успокойся. Все у тебя получится. Надо же когда-нибудь начинать?" (спасибо тебе за эти слова, подруга NN)

Read more... )
Page generated Jul. 25th, 2017 12:41 pm
Powered by Dreamwidth Studios